Да, всего этого ... Уже не хотелось.

— Надо же, как быстро все заканчивается, — пробормотала она и по-хулигански, положив недокуренную сигарету на палец, щелчком запустила ее в темноту. — Как быстро все заканчивается... Кто бы мог подумать! — уже с гневом проговорила Касатонова, в глубине души все-таки сознавая, что лукавит, что на самом деле ничего не закончилось и все, как обычно, остается впереди. Это просто такой день, душный и тягостный день, на который выпал гнетущий груз ухода на пенсию. — Пятьдесят лет! Какие наши годы!

Поначалу судьба забросила ее на север, на какой-то химический комбинат, на Сахалин, потом она родила, потом развелась с Федором Касатоновым и, наконец, уже в конце пятого десятка оказалась в неказистом издательстве, выпускающем не то химические вестники, не то технологические сборники, не то вообще черт знает что. Как бы там ни было, но однажды вдруг обнаружилось, что у нее северный стаж, да еще вредное производство, и она, если сама того пожелает, на вполне законных основаниях может выйти на пенсию в свои цветущие пятьдесят лет.

Но ее уход из издательства был кошмарным.

Трепеща, с колотящимся сердцем, бледная от волнения она вошла в кабинет директора. Тот разговаривал по телефону. Увидев ее, широким жестом предложил сесть к приставному столику, движением бровей спросил, в чем, дескать, дело.

Касатонова придвинула ему свое заявление. Директор вынул из кармана ручку, снял колпачок, и едва взглянув на листок бумаги, не колеблясь, не раздумывая, ничуть не удивившись, легко подписал его.

Не прекращая разговаривать по телефону.

Тут же забыв о том, кто сидит перед ним, зачем пришел и что он подписал.

— У вас еще что-нибудь? — директор оторвался от телефона и поворотил свое лицо к Касатоновой.

— Может быть, вы не заметили... Я написала заявление об уходе по собственному желанию. На пенсию.

— Я понял, — директор был оскорбительно невозмутим, спокоен и только чуть-чуть, почти неуловимо пробивалось в его словах нетерпение — ему нужно было договорить по телефону о чем-то важном.