— А что не так? — спросила Касатонова, прекрасно сознавая всю дурь своего вопроса. Она была обижена и, как всегда в таких случаях, впадала в неуправляемый кураж, играючи и забавляясь, переигрывая любого собеседника, с кем бы ей ни приходилось сталкиваться.

— Я подписал ваше заявление, — промямлил Хилов, теряя нить разговора. — И вот теперь... — Говорите, говорите, Федор Иванович, — мерцала широко раскрытыми глазами Касатонова.

— На пенсию, — брякнул Хилов и, повертев телефонную трубку в руке, положил ее на аппарат.

— Я чрезвычайно вам благодарна! — с подъемом произнесла Касатонова. — Мне было очень приятно.

— Что приятно?

— Присутствовать.

— Где? — осел в кресле Хилов.

— При подписании.

— Господи... Каком подписании?

— Заявления, — глаза Касатоновой были все так же распахнуты, но теперь и губы ее чуть приоткрылись, неплохие, между прочим, губы, наполненные, вполне еще сохранившиеся.

— Какого заявления? — тихо спросил Хилов, припав грудью к столу.

— Моего.

— Ах, да... Вы уходите на пенсию. Поздравляю.

— Интере-е-есно, Федор Иванович! Ничего, что я вас так называю? Вы мне как муж... — Что?!

— Моего мужа тоже звали Федором Ивановичем. У меня сын от него. Алексеем зовут, — куражилась Касатонова.

— Да, неловко вышло... Извините.

— Вы мне что-нибудь подарите на прощание? От коллектива, естественно.

— А что бы вы хотели?

— Шаль с каймою! — Касатонова поднялась и, не меняя изумленного выражения лица, вышла из кабинета. В приемной она отдала секретарше Зиночке подписанное заявление, прошла в свой кабинетик, молча, скорбно собрала, выгребла из письменного стола все свои пожитки — туфли, тюбики с губной помадой, недоеденную плитку шоколада, которую подарил какой-то расщедрившийся автор, сломанный зонтик, детектив без обложки и названия.