— Подала.

— Подписал?

— Подписал.

— И ты теперь вольная птица?

— Вольней не бывает.

— И что? Никакой радости?

— Знаешь, Леша... Не могу ничего на это ответить. Сама путаюсь в показаниях... Ох, прости, не в показаниях, в ощущениях. Их так много и они такие разные... — Но ты смеялась весело и переливчато, вертелась на одной ноге, стреляла шампанским и разливала его по вашим конторским стаканам, черным от чая и кофе... — С девочками посидим попозже, здесь, у меня... В конторе не хочется. А с остальным... Боюсь огорчить — ничего из того, что ты перечислил, не было.

— Тебе что-нибудь подарили?

— Догнали и еще раз подарили.

— Надо было самой сказать... Так мол и так, жду прощального подарка.

— Сказала.

— И чего попросила?

— Шаль с каймою.

— Вот только теперь я понял, что ты выживешь, — Алексей облегченно перевел дух. — Директор сделал большие глаза?

— У него таких никогда не было! — рассмеялась, наконец, Касатонова. — И, наверно, уже не будет.

— Слушай меня внимательно... Не знаю, как пойдут дела, но в любом случае все, что я произнес, остается в силе. Сотню долларов в месяц я тебе обещаю — на мороженое, курево, водку и прочие соблазны жизни.

— Знаешь, Леша, с соблазнами напряг.

— А что такое?

— Они... Они исчезли. Отшатнулись.

— Так не бывает, — с преувеличенной уверенностью произнес Алексей.

— Для меня это тоже неожиданность. Ничего не хочу. Представляешь, совершенно ничего не хочу. Все имело смысл и было желанным, когда оставалось в отдалении, когда было недостижимым, запретным. А теперь... Вот они, целые шкафы с нечитанными книгами... И представляешь, рука не поднимается вынуть хотя бы одну из них, раскрыть, прочитать страницу из середины.